«Казачки не плачут» — тёплый и щемящий рассказ о материнской любви, детской непосредственности и тихой женской стойкости. Через простые детали послевоенного быта — шитьё и вязание, куклу, мамину брусничную блузку, единственный рубль, спрятанный за стопкой белья, — автор создаёт удивительно живой мир Настасьи и маленькой Люськи. Особенно трогательна детская вера девочки в то, что можно «накопить на папу»: за её наивной мечтой открывается взрослая боль утраты и одиночества.
Фраза «Казачки не плачут» становится смысловым стержнем рассказа. Она переходит от матери к дочери и постепенно превращается в символ внутренней силы — способности любить и продолжать жить, несмотря на потери. А образ вечернего солнца, которого Люська ждёт вместе с возвращением мамы, придаёт финалу особую поэтичность. Это история, после которой остаётся не чувство безысходности, а тихое тепло: пока есть любовь, даже «одинокое, однобокое счастье» может быть огромным.
Посвящается моей любимой матушке Анастасии Васильевне, сибирячке, казачке.
Шёл десятый победный год после страшной Великой Отечественной войны.
Люська жила вдвоём с матушкой и была поздним любимым ребёнком. Её мать, сороколетняя Настасья, успела испытать уйму трудностей жизни, но сохранила солнечную улыбку и веру в добро, женственность и великодушие.
Вечерами соседки шли к Насте сшить юбку, блузку, связать носки, варежки.
Та умела делать всё и за любое дело бралась с охотой. Радовалась, что не иначе, как Бог помогает заработать. Он слышит её молитвы. Настя не уставала повторять:–Спасибо тебе Господи! Слава тебе Господи, за твою Благость!
Люська два года назад осталась без отца, очень сожалела и тосковала. Девочка уже гордилась, что матушка-умелица и мастерица с золотыми руками, об этом судачили соседушки.
Настасья работала недалеко от дома, так как не было никакой надежды получить место в детском саду для малышки. Она никогда не жаловалась, а на вопросы особо любопытных, кто сидит с доченькой, отвечала шутя:
–Замок.
Во время обеда прибегала домой покормить малую. Дочурка терпеливо ждала её прихода и всегда была голодна. Она особенно любила, когда матушка возвращалась с работы вечером. Ох, сколько было радости и ликования, когда отпускали погулять у крыльца! Правда первой погулять всегда выходила её подружка Тамарка, так как её отец рано приходил с работы. А Люське очень хотелось хоть разок выйти первой, ведь и прыгала на скакалке она лучше своей подружки, и банты её всегда были больше, и платья, которые ей шила матушка, были необыкновенно красивые и единственные в своём роде.
Девчушке очень хотелось, когда говорили о матушке, чтобы хоть что-то сказали хорошее и о ней, ведь были они одно целое «не разлей вода».
Люська, трёх лет отроду, ни только хорошо говорила, но и умела рассуждать:
–Нам нужен папа, – решила она и поделилась этим с матушкой.
–Мамочка, мы всё покупаем в магазине. Давай купим в магазине папу.
Настасья, приняв всё за шутку, поддержала дочурку:
–Так он же стоит дорого.
Люська хлопала нараспашку раскрытыми глазёнками и не сдавалась:
–Мамочка, давай будем копить на папу. У тебя есть сейчас бумажная денежка?
–Есть,–отвечала Настя, хлопоча за занавеской с обедом.
Люська открыла шкаф, поставила табурет и, сопя от усердия курносым носиком, выбрала полочку, подвинула глубже простыни и попросила вкрадчивым голоском:
–Мамочка, положи денежку на эту полочку.
Настёну будто кипятком облили, по телу побежали мурашки. Достала последний рубль и положила на полочку.
Малая не унималась:
–Мамочка, ты, как только получишь денежки, не трать, а сразу положи одну денежку на полочку.
На том и порешили.
Настасья уже приготовила обед, а курносая не унималась:
–Мамочка, а дорого, это сколько?
–Это много. Ты столько считать не умеешь, – уже сквозь слёзы отвечала Настя.
Подкатила обида, выступили солёные слёзы одиночества. Матушка за занавеской была уверена, что Люська и не видит, и не учует их. Вообще, она не давала себе раскисать
и часто говаривала, подбадривая себя и одновременно делая наказ доченьке:
–Трудности нам Господь даёт по силам, а казачки не плачут.
Слёзы не хотели останавливаться… И за все трудности жизни, и за эти постные, утомлённые щи, которые она грела на керосинке, и за пирог из дешёвой, солёной горбуши, что покупала в соседнем простеньком киоске, вымачивала по несколько дней и знатно пекла пироги.
Тут же она услышала тоненький Люськин голосок:
–Мамочка, казачики не плачут, казачики не плачут…
Сердце сжалось, и она подумала, сколько же моей крохе достаётся? Сегодня, как обычно, девочка была голодна и с удовольствием уплетала пирог, пришлёпывая пухлыми губками.
Настасья торопилась и, не присев поесть, попросила доченьку поиграть, попить молока, а когда солнышко устанет и придёт на крышу сарайчика отдохнуть, она вернётся с работы.
За Настасьей щёлкнул замок, и Люська снова осталась одна. Она была сыта, улыбалась, а игривое настроение было не удержать. Подражая матушке, села на край кровати, взяла спицы и стала ими постукивать одна об одну. Ей очень нравилось, как матушка проворно с ними управляется и при этом ещё напевает.
Люська тоже замурлыкала едва слышно:
–Но нельзя рябине
К дубу перебраться,
Знать, судьба такая
Век одной качаться.
Потом молоком поила куклу и сама пила, приговаривая:
– Вот какая наша мамочка умелица, сшила Демьяновне красивое голубое платье и купила нам молока. Вот я вырасту, и тоже буду шить красивые платья, и ты у меня будешь каждый день пить вкусное молочко, обещаю.
Люська любила с матушкой ходить в город по делам и одновременно гулять. Она достала из шкафа любимую матушкину брусничную блузочку с белыми отворотами, надела. Блузка опустилась до самого пола.
С куклой подошла к зеркалу, как делала матушка, посмотрелась, вздохнула и сказала:
–Вот оно – моё счастье одинокое, однобокое, – засмеялась и пошла вокруг стола на прогулку.
Ходила кругами и рассказывала кукле:
–Мы накопим много-много денежек и купим папу. Я сейчас тебе покажу.
Поставила табурет, взобралась и показала:
–Вот видишь, денежка настоящая, но она одна, значит мало… На это папу не купишь…
Покачнулась, упала с табурета, больно ударилась. Терпела, кряхтела, глазёнки, как озерки, были полны слёз.
Сморщилась от боли, взобралась на кровать, устроилась на подушке и забормотала:
–Мы не будем покупать конфетки, мы не будем тратить денежки, мы будем копить на папу.
Засыпая, начинала сопеть носиком и шептала:
–Казачики не плачут, казачики не плачут… А солнышко так и не устало, и не пришло отдыхать на крышу сарайчика…
Щёлкнул замок. Настасья увидела чумазую, уплаканную спящую дочурку с шишкой на лбу.
Обессиленная, опустилась на табурет.
–Божечки ж! Божечки ж, вот оно – моё одинокое, однобокое счастье!
